Десять строгих доказательств

подлинности «Книги  Велеса»

(согласно выводам палеографа, доктора филологических наук Л.П. Жуковской, в комментариях А.И. Асова.)

Совет: Перекачайте html и смотрите в WORD 2000. При хорошем разрешении экрана масштаб сделайте 75%.

 

Итоги этой статьи привёдем в начале (ниже каждый пункт обоснован)

I. Открытые палеографические доказательства подлин­ности «дощечек» от Л.П. Жуковской:

1) Графика «дощечки», в ряде черт приближается к дру­гим древним алфавитам.

2) Буква Щ размещена в строке, что присуще наиболее древним почеркам кириллицы.

3) Древними являются симметричное Ж и буква М c овалом, провисающим до середины высоты буквы, что сближает её с соответствующей буквой в надписи царя Самуила 993 г.

4) За древность говорит «подве­шен­ное» письмо.

5) В тексте хорошо выдержана сигналь­ная линия, про­ходящая у всех знаков по середине их высоты, что яв­ляется свиде­тельством в пользу наибольшей воз­мож­ной древности кирилли­ческого памятника.

 

II. Скрытые лингвистические доказательства под­линности «дощечек» от Л.П. Жуковской:

6) Замена О и Ъ и (особенно при передаче звука ы), известная только в текстах «Книги Велеса» и берестяных грамотах. Причем в берестяных грамотах она отмечена после публикации текстов «Книги Велеса».

7) Разная сохранность редуцированных, регулярные замены     в сербских, болгарских и русских рукописях, отмечаемая так­же и в дощечках «Книги Велеса». Причем то, что это было присуще древнейшим новгородским берестяным грамотам (из за особенностей новгородского говора) стало известно после публикации «Книги Ве­леса».

8) Написание  вместо  и написание  на месте этимологического  (а также )  в «дощечках» и ранних новгородских грамотах.

9) Смешение на письме букв  и  как в текстах «Книги Велеса», так и в новгородских берестяных грамотах, указывающее на «цокание» новгородцев того времени, подтверждённое только после находок древнейших берестяных грамот.

 

III. Скрытое источниковедческое доказательство под­линности «дощечек» от Л.П. Жуковской:

10) Памятник был известен с начала XIX века. Он находился в архиве антиквара А.И. Сулакадзева, и в его каталоге был отмечен его автор: «Ягила Ган», живший в Ладоге IX века.

 

 

 

Критики «Книги Велеса», такие как О.В. Творогов и Ко, по сию пору ссылаются на анализ Л.П. Жуковской текста десяти строчек одной дощечки II 16, сделанной ею в 1960 году (впоследствии она делала только краткие замечания по этому вопросу). И в самом деле, это единственная статья квалифицированного палеографа со стороны Академии Наук нашей страны. И обращение к этой статье и сейчас имеет смысл.

Много лет прошло? Да, 45 лет срок немалый. Но с тех пор наша Академия Наук по сути не обращалась к палеографическому анализу этого объёмного, многосложного па­мят­ника. Не считать же таковым политико-источни­ко­ведческие статьи О.В. Творогова? Его палеографические замечания настолько дилетантские, что не стоят здесь разбора (он сделан в комментариях к изда­нию памятника 1994 года). Других же сопоставимых с палеографическим анализом Жуковской 1960-го года по сию пору не было.

Почему наша наука столь медлительна? Ответ на это можно найти у той же Лидии Петровны в её книге «Текстология и язык древнейших славянских памятников» (Москва, 1976): «Вспомним ошибочный прогноз А.С. Пушкина, отмечавшего, что «теперь у нас дороги плохи», но «со временем (по расчисленью философических таблиц, лет чрез пятьсот) дороги верно, у нас изменятся безмерно» (Евгений Онегин, гл. 7). Будем надеяться, что в нашем случае 500 лет не понадобится, что текстологический анализ сохранившихся рукописей впоследствии будет проведен на максимуме списков каждой летописи в обозримое время, а тем самым лингвисты получат возможность для доброкачественных выводов по истории языка в разных ее аспектах…»

Очевидно, это правда. При нынешних темпах работы нашей академии и 500 лет может не хватить для работы с дощечками «Книги Велеса». Ведь за последние 50 лет дело не сдвинулось с анализа 10 строк из памятника, а это менее 1% текстов.

 

Итак, первая статья кандидата (а впоследствии  доктора) филологических наук Л.П. Жуковской, опубликована была впервые в журнале «Во­просы языкознания» № 2, 1960. Называлась она «Поддельная докириллическая рукопись», но не смо­тря на вид «опровержения подлинности» имев­­­­шейся тогда в ее распоряжении одной стороны дощечки II 16 из «Книги Велеса», эта статья на деле содер­жала строгое палеографическое и лин­гвис­ти­ческое доказательства подлинности памят­ника.  И убеждён, что это означает только одно: Л.П. Жуковская пришла к выводу о подлинности манускрипта, но её вынудили статью переделать по соображениям политическим (документ пришёл от белоэмигрантов).

К такому же  выводу  независимо от меня пришёл и доктор филологических наук, переводчик «Книги Велеса» из Украины, Борис Яценко.

И это становится осо­бен­но наглядно видно, если поставить рядом работы Л.П. Жу­ков­ской, касающиеся бе­ре­стя­­ных гра­мот (из её книги «Новгородские бере­стяные грамоты, М., 1959), и работы о до­щеч­ках «Кни­­ги Велеса», что мы и сделаем.

Начиналась статья Л. П. Жуковской с редакционного вступления:

 

Как сообщает в своей книге «История руссов в неизвра­щенном виде» (вып. 6, Париж, 1957) Сер­гей Лесной (С. Парамонов), в 1919 г А. Изенбек  вывез из какого-то имения Орловской или Курской губ. деревянные дощечки с текстом, по всей видимости, славянским, получившие позднее назва­ние «Влесовой книги». После смерти А. Изенбека (1941 г.) дощечки были утеряны. Сохранилось лишь несколько фотографий и переписанный, вернее, транслитерированный текст «Влесовой книги», выполненный Ю. П. Миролюбовым. Этот текст в настоящее время издается в журнале «Жар-птица» (Сан-Франциско).

В своих статьях «Влесова книга» — ле­топись языческих жре­цов IX в., новый, неисследо­ванный исторический источник» и «Были ли древние «руссы» идолопоклонниками и приносили ли они чело­веческие жертвы», при­сланных в адрес Славянского комитета СССР из Австралии (г. Канберра) С. Лесной призывает специалистов признать важность изучения «дощечек Изенбека», в которых он видит подлинную древнерус­скую рукопись IX в., не предлагая, впрочем, необ­ходимого для обоснования по­добного мнения палеогра­фического и лингвистического анализа текста.

Пу­бликуем в разделе «Письма в редакцию» ответ Л.П. Жуковской на просьбу редакции выска­зать свое мнение относительно опублико­ванной С. Лесным («История «руссов»...», вып. 6) фотографии одной из «дощечек Изен­­бека», содержащей начало «Влесовой книги».

 

Знаменательно само по себе, что в этом редакционном «врезе» в названии статьи Лесного слово «русы» поставлено в кавычки, чего в оригинале, конечно, не было. Эмигранты еще не додумались до введения в правила орфографии указания: ставить в кавычки самоназвание русского народа и при этом оставлять в ка­чест­ве орфографически правильного написания лишь прилагательное «рус­ские». Очевидно, что редакцию данного журнала тогда и представляли «русские», но только в этих самых кавычках.

Критика же работ С. Лесного, который якобы не предложил «необходимого обоснования», смешна. Что считать «необходимым»? Всесторонний лингвисти­ческий анализ он не проводил, не успел. Но, конечно, об этом можно писать и монографии, и в свое время таковые, конечно, будут написаны. Кого-то ещё ждёт сей науч­ный подвиг.

Однако, перейдём к статье Жуковской.

 

Л.П. Жуковская:

Фотография, опубликованная С. Лесным, не является снимком с доски. В ней на расстоянии 2—2,5 см, 6,5 см, 10,5— 11 см, 15,5 см от левого края прослежи­ваются тени, образовавшиеся, по-видимо­му, от сгибов материала, с которого производилось фотографирование. С доской этого произойти не могло.

В правой поло­вине снимка начертания многих букв расплылись, следовательно, фотографиро­вался не твер­дый материал с начертания­ми, выполненными посред­ством прорезывания и выщербления его, а письмо, рас­положенное в одной плоскости, нанесен­ное красящим веществом.

Все это говорит о том, что фотографировалась не сама «до­щечка», а бумажная копия с нее (т.е. «копия с подлинной дощечки», на бытие коей прямо ука­зывает Л.П. Жуковская — А.А.) или прорись. Есть осно­вания полагать, что при изготовлении снимка была произ­ве­дена ретушевка. Все это совершенно недо­пустимо при научном воспроизведении тек­ста.

 

В целом замечания справедливы (С. Лесной, к примеру, писал о том же и теми же словами). Однако, такое небрежное документирование «дощечек» мож­но было бы назвать «недопустимым» только в том слу­­чае, если б эти слова относились к работе института, а не Ю.П. Миролюбова, бедствующего эмигранта, ко­то­рый и не пред­полагал, что его снимок будет иметь впослед­ст­вии такое значение.

Далее: всё, что сказано выше, может относится именно к снимку с дощечки. Появление теней, расплы­в­чатый текст, пятна объясняются ретушевкой снимка плохого качества, тем, что он был помят и т.д., ведь он пролежал в архиве Ю.П. Миролюбова с 1928 года до публикации в феврале 1955  (и публикаторы это не скрывали). И, замечу, такой вид копии безуслов­но подтверждает ее под­лин­ность. Поддельщик, уж по­верь­те, нашел бы полчаса, чтобы вырезать шилом текст в десять строк на какой-ни­будь доске, а потом сделал бы «безупречный» снимок. Что значит эта «ра­бо­та» по срав­нению с созданием текста «Кни­ги Велеса», за кото­рым стоит тысячелетняя куль­тура?

Нет, мы имеем дело именно с копией Ю.П. Ми­ро­любова, для коего был интересен (и то относительно) лишь текст, и по этой причине он сэкономил на ка­че­стве снимка. И, кстати, в 2003 году в Госархив РФ поступили все снимки и негативы Ю.П. Миролюбова из Музея Русской культуры в Сан-Франциско. И они однозначно показывают, что снимки делались именно с досок, а не с прорисей. В издания же попали ретушёвки.

Однако, замечательны сами слова Л.П. Жуковской, ко­­торая здесь (в самом начале статьи) признает, что были и дощечки. По её предположению с них потом была снята бумажная копия, а уж с нее была сделана фотография (непонятно, правда, кем: если С. Лесным, то удивляться нечему, он явно снимал с «бумажной ко­пии», т.е. с пуб­ликации в журнале «Жар-птица»).

Но пусть даже так. Главное: Л.П. Жуковская прямо говорит, что до­щечки были! А то, что написано далее в этой статье, суть также подтверждает ее первоначальную мысль, нужно только правильно понять её.

Для сего, конечно, нужно иметь филологической образование, и я надеюсь, что среди читателей этой статьи найдутся и специалисты-филологи. Впрочем, многое бу­дет понятно и неспециалистам, особенно если они предварительно прочитают посо­бия по старославянскому языку (например, учебник Г.А. Хабургаева «Ста­росла­вянский язык»).

 

Л.П. Жуковская:

Г р а ф и к а.  Текст, изображенный на фотографии, написан алфавитом, близким к кириллице: помимо букв кириллицы, совпадавших с буквами греческого устава IX века, в графике «дощечки» имеются свой­ственные кириллице буквы .

В отличие от кириллицы в графике «дощечки» отсутствуют буквы, обознача­вшие носовые гласные (юсы,) некоторые бук­вы (кси, пси, фита, ижица, зело, омега,) а также имеют­ся следующие особенности: буква  отсутствует, ее заменяет буква   вследствие этого буква   в «дощечке» соответствует двум кириллическим буквам —          и [1]; отсут­ствует буква , ее, видимо, заменяет со­четание десятеричного I с буквой; отсут­ствует кириллическое  , звук передается буквой , т. е. начертанием с горизонтальной, а не косой перекладиной; при этом звук «И» передается буквой I : отсутствуют буквы , ,  [2]; из них букве  са­мой по себе и букве , являющейся со­ставной частью кириллической буквы , в рассматриваемом тексте соответствует буква  с небольшой развилкой вверху[3], вследствие чего она несколько напоминает кириллическую лигатуру ; звук  при этом передастся чаще буквой , реже — двубуквенным написанием ; возможно, что некоторые буквы в виде  (то есть О с развилкой) обозначают также  [4]; в тексте представлены два графических варианта для передачи звука С и два — для звука е (оба последние после согласных, а не j).

В графике «дощечки» имеются знаки, ко­торые отсутствуют в кириллице; из них лишь некоторые могут быть возведены к греческим начертаниям. Так, одно из ука­занных начертаний буквы С не встречается в кириллических почерках и напоминает  или  некоторых типов древней греческой письменности.

В тексте имеется греческая «дигамма», восходящая к минойской «гемме» и встречающаяся также в курсивном маю­скуле и римском унициале. Эта буква обоз­начает. по-видимому, какой-то или какие-то губные звуки, но не п и не м, так как для обозначения последних употреблены соответственно буквы  и  [5].

На фотографии указанная буква находится в строке 1 — № 19, 31, в строке IV — № 5, V — № 5, 29, 40, 51, VI  — № 32. Начер­тания указан­ных знаков не вполне идентичны, поэто­му нет полной уверенности, что во всех этих случаях на­писана одна и та же буква. Видимо, для буквы  имеет­ся графический вариант, представляющий как бы соеди­не­ние буквы  нормального размера с нало­женной на нее в нижней части небольшой буквой ; при этом совмещены мачты обеих букв. Этот знак имеется в строке 1 — № 40, II — № 13, 23, VI — № 18, VII — № 17.

Буква пишется, как в латинском курсив­ном маюскуле, и напоминает начертание современной греческой ; буква  сохра­няет эту особенность начертания.

Своеоб­разна буква : ее перекладина чаще пере­черкивает мачту, а не размешается поверх нее.

Имеются знаки, не поддающиеся интерпретации: таковы, например, № 10 в строке V и № 8 в строке IX, которые представляют вертикальную чёрточку, не дохо­дящую до нижнего уровня букв текста[6], а также совершенно своеобразный знак № 42 в строке II[7].

Таким образом, графика «дощечки», имея некоторые особенности кириллицы, не столь совершенна при пере­даче звуков славянской речи и в ряде черт приближается к дру­гим древним алфавитам.

 

Комментарий:

И против этого подробнейшего анализа графики дощечки возразить нечего. Такой анализ по существу является убедительным доказательством подлинности до­щечки, ибо «придумать» такой шрифт весьма затруд­ни­тельно.

Для того только, чтобы понять все особенности графики сего шрифта, уже нужно быть специалистом не меньшего класса, чем Л.П. Жуковская. А таких в 50-х годах XX века на весь мир было можно пересчитать по пальцам одной руки. Более того, лишь после открытий грамот на бересте стало возможно говорить о написании на бересте и дереве по­добных букв у славян, а тексты дощечек были известны задолго до этого.

 

Л.П. Жуковская:

П а л е о г р а ф и я. Как известно, метод палеографического анализа состоит в сопо­ставлении неизвестного материала с извест­ным, территориально приуроченным и дати­рованным. Поэтому при палеографичес­ком анализе рассматриваемого памятника, кото­рый объяв­ляется древнейшим, исследователь не может опираться на твердые данные па­леографии, и приметы ранней кириллицы могут представлять лишь косвенное дока­за­тельство[8].

Специфичными в этом плане являются буквы paсположенные в строке и не выходящие в межстрочные поля. Однако буквы  и  при этом иногда значительно наклонены впpaвo, выполнены небрежно, как это свойственно новейшим почеркам, имитирующим пе­чатные буквы.

Буква   в некоторых случаях также размещена в строке, что присуще наиболее древним почеркам кириллицы[9]. Древними являются симметричное  и буква   c овалом, провисающим до середины высоты буквы, что сближает ее с соответствующей буквой в Надписи царя Самуила 993 г.

За древность говорит так называемое «подве­шен­ное» письмо, при котором буквы как бы подве­ши­ваются к линии строки, а не размешаются на ней. Для кириллицы эта черта не­специфична, она ведет скорое к восточным (индийским) образцам.

В тексте сравнительно хорошо выдержана сигналь­ная линия, проходящая у всех знаков по середине их высоты, что является свиде­тельством в пользу наибольшей возможной древности кирилли­ческого памятника.

Следует особо отметить, что начертания буквы , представленные на фотографии, соответствуют греческим уставным, а не кириллическим образцам, хотя и те и другие близки между собой. Буква   также больше напоминает некоторые древние на­чертания  , чем   кириллицы. Своеобразно начертание  с сильно заниженными и раз­веденными от центра крайними мачтами, что также позволяет сближать его с грече­ским , а не только с кириллическим .

Таким образом, данные палеографии хотя и вызывают сомнение[10] в подлинности рас­сматриваемого памятника, в то же время и не свидетельствуют прямо о подделке. Но при этом необходимо учитывать, что без сопоста­вимого материала палеография бессильна[11]. Да и сама фотография сомнительна, так как яв­ляется снимком не с оригинала (хотя бы и поддельного), а с прориси или с копии, в результате чего начертания огрублялись и изменялись в лучшем случае дважды (при изготовлении прориси или бумажной копии и при фотографировании, в процессе кото­рого была допущена ретушевка).

Поэтому окончательные данные могут быть получены только в результате лингвистического aнализа, для которого исследователь имеет твердые факты.

 

Комментарий:

Это и есть строгое, последовательное палеографическое доказательство под­линности.

Какого класса должен быть (фантастичный, конеч­но) поддельщик, чтобы во-пер­вых: выдержать сигнальную ли­нию, как в древнейших кириллических надписях, а бук­вы написать как в древнейшей датированной надписи царя Самуила, например, не говоря уж об ином.

И, кстати, надпись царя Самуила была открыта только в 1894 году (см. об этом книгу Г.А. Хабургаева «Ста­росла­вянский язык», М., 1986, с. 39). Таким образом, одно только это особое начертание буквы  уже отвергает в качестве «предполагаемого автора» памятника А.И. Сула­кадзева, умершего в 1831!

Да и для «создания» после 1894 года «дощечек Изенбека» нужно было быть, как минимум, высоко квалифицированным палеографом. Да и обо всем этом вообще стало известно не только узким специалистам лишь к середине XX века, и чуть ли не впервые о многом было заявлено именно в этой работе Л.П. Жуковской!

Единственно, что следует заметить: по меньшей мере странным выглядит на этом фоне полное молчание Л.П. Жу­ковской о берестяных грамотах, о коих она выпу­стила книгу за год до этой статьи. Нет сопоставления не только палеографического, но и в дальнейшем лин­г­вис­тического. Как будто и не было этих находок. И это объясняется, на мой взгляд, только одним: соответствующие фрагменты статьи Л.П. Жуковской были изъяты при её «науч­ном» редактировании. Но и того, что осталось, вполне достаточно.

Все эти замечания суть пункты строгого палеографического доказательства подлинности памятника. Сомнения (скажем, наклоны некоторых букв), на которые она указывает в конце главки, она же сама и разрешает ссылкой на ретушевку и огрубление при делании бумажной копии. И, разумеется, этого нам нельзя исклю­чать.

Но суть-то в том, что все это — абсолютно строгое и безоговорочное пале­ографическое доказательство под­лин­ности имевшейся то­гда в распоряжении Л.П. Жу­ков­­ской копии дощечки.

 

Л.П. Жуковская:

О р ф о г р а ф и я    и    я  з ы  к. Анализ графики и палеографии показал, что если «дощечка» подлинна, то ее следует датировать периодом до того времени, когда основ­ным алфавитом у славян стала кириллица, т.е. периодом до Х в.

В этот период пред­кам всех славянских языков (вопроса о конечной стадии общеславянского языка мы намеренно здесь не касаемся) были свойственны открытые слоги, носовые глас­ные, особые фонемы  и другие черты фонетики и морфологии, позднее исчезнувшиe или изменившиеся в отдельных сла­вянских языках.

Орфография «дощечки» не позволяет выявить судьбу этимологических редуцированных, так как для нее харак­терен пропуск букв, обозначавших гласные звуки вообще, а не только редуцированные в том или ином положении (это позволяет сблизить письмо «дощечки» с семитскими системами письма).

Лишь написания  — IX строка и  — IX строка с буквой  (т. е. ) на месте этимологического о, если они интерпретированы нами правильно, указывают на близость звуков ъ и о, что для IX — Х вв. нереально.

 

Комментарий:

На самом деле, тут лучше сказать «вполне реально», либо даже «более чем реально» (так и было до правки?). И так дело обстоит не только для IX века, а всегда, ибо редуцированный звук ъ всегда близок к «краткой» о, являясь ее редуцированным, т.е. «сверх­кратким» произношением.

И что ж тут удивляться, что в «велесовице» для краткого и сверхкраткого произношения одного и того же звука используется одна буква, это вполне закономерно и даже неизбежно для этого этапа развития и стано­вления славянской азбуки.

Здесь (как и далее) Л.П. Жуковская на самом деле говорит о том, что для известных кириллических рукописей (книг, пергаментов) такое смешение не характерно. И это абсолютно верно. Но только для книг и пергаментов. А для берестяных грамот не только характерно, но и обычно! И об этом открытии за год до этой статьи писала сама Л.П. Жуковская! На это она здесь и намекает: мол, если не читали мою книгу, то и не поймёте — зачем же я её тогда писала?

И, кстати, сделано это открытие было опять таки А.В. Арциховским, и впервые опубликовано в его книге о берестяных грамотах, вышедшей в конце 1954 года, посвященной свежим раскопкам в Новгороде. И как тут не заметить, что за год до этого уже начались публикации текстов «Дощечек Изенбека» с этим самым признаком в каждой строке!

А в сущности, здесь мы имеем дело с одним из возможных вариантов написания: по всей «Книге Велеса»  обозначает как звук ъ, так и о.

В данной дощечке нет буквы (Ъ), но в других текстах (в транслитерациях) она есть, во второй имеющейся фотографии есть и буква (Ь).

Но в любом случае, взаимная замена букв  и  в транслитерации, а также вероятная близость звуков ъ и о, отмечаемая Л.П. Жуковской, не только «вполне реальны» для древнего новгородского диалекта. Но и, под­черкиваю, являются безусловным и безоговорочным при­з­наком подлинности текстов дощечек «Книги Велеса», ибо этот признак был неизвестен до того, как его выделили в языке берестяных грамот А.В. Арциховский и Л.П. Жуковская, т.е. после публикации текстов «Книги Велеса».

В связи с чем мы ей и предоставляем слово. Далее цитируется её книга «Новгородские берестяные грамоты», М., 1959 г. (§ 2. Чтение новгородских берестяных грамот). Нужная часть подчеркнута.

 

Л.П. Жуковская:

Анализ письма, языка и текста новгородских берестя­ных грамот начинается с чтения их, что представляет уже известные трудности и зависит:

1) от того или иного про­чтения отдельных букв;

2) от того или иного деления неразделенного текста на слова; 3) от различного толко­вания отдельных слов, которое обусловлено, с одной стороны, отсутствием больших контекстов, помогающих определить общий смысл каждой грамоты, а с другой — особенностями нов­го­родского диалекта того времени, вследствие которых отдельные буквы могли взаимно заме­нять друг друга ().

Прежде всего необходимо установить правильное чтение отдельных букв. Как показывает история изучения берестяных грамот, в ряде случаев установление самих букв, имеющихся в них, бывает затруднительным.

 

Комментарий:

Итак, первый пункт лингвистического доказательства подлинности «Книги Велеса», отмеченный Л.П. Жуковской. Он состоит в том, что только в языке дощечек и только в новгородских берестяных грамотах (открытых и изученных после нахождения и опубликования дощечек Изенбека) есть общий признак, который невозможно было «смоделировать», а именно: взаимная замена в тек­стах букв О и Ъ.

Нельзя не заметить также, что замена О и Ъ конкретно при передаче звука ы, на которую обратила Л.П. Жу­ковская, также является бесспорным и по сути бле­стящим доказательством подлинности дощечек «Кни­ги Велеса», ибо впервые подобную замену при написании берестяных грамот отметил только в 1954 году А.В. Арциховский «Раскопки 1953 года в Новгороде», «Во­просы Истории», М., 1954, № 3). До этого сия особенность была никому не известна.

Да и до этой статьи (и монографии, вышедшей в конце того же года) даже вопрос о подлинности берестя­ных грамот был открыт, и та статья была по сути первой научной публикаций на эту тему.  Ранее, до находки первых десяти грамот XIV-XV веков в  1951 году, о грамотах на бересте не было известно вообще, а замет­ные исследования начались только после раскопок 1953 года, при­несших уже несколько десятков грамот, и только в 1954 году начались относительно крупные научные публикации на эту тему.

Конечно, кое-кто может порассуждать[12] на тему: мол, статья А.В. Арциховского вышла в марте 1954, а фотография дощечки II 16 впервые была опубликована в «Жар-птице» в феврале 1955 года (девять месяцев! вот оперативность!).

Конечно, жаль что не раньше. Но и А.А. Куренков и Ю.П. Миролюбов об открытии берестяных грамот узнали только в 1959 году, судя по их архивам, и то по кратким пу­бликациям в американской прессе, а специальные советские академические журналы до них никогда не до­хо­дили.

Ну да даже не в этом дело, и не в том, что данный номер журнала «Во­просы истории» можно было в США добыть через значительное время после выхода и то, верно, лишь в библиотеке Конгресса. Для чего нужно было б, например, А. Куру съездить из Сан-Фран­циско в Вашинг­тон (сам же Ю.П. Миролюбов в то время был еще в Брюсселе и работал на химическом предприятии). Разумеется, ничего этого не было и быть не могло. Им всем было не до того, чтобы отслеживать новейшие исследования в России.

Главное то, что сама фотография была послана Ю.П. Ми­­­ролюбовым, еще из Бельгии в США 10 января 1954 года, то есть за три месяца до публикации А.В. Арциховского. И документ этот, точно датированный, у нас есть (публикуется он и в данной книге).

Если кто-то еще сомневается (все же это архивные документы), можно вспомнить и публикацию в февральском 1954 года номере «Жар-птицы», вышедшем за месяц до работы А.В. Арциховского. А в этой статье (она есть в ИНИОН) на стр. 33 приведен значительный отрывок из «Книги Велеса», в том числе там можно прочесть: «». То есть отмечено то самое языковое явление, ставшее известным в науке лишь после нахождения соответствующей грамоты и публикации о ней А.В. Арциховского.

И стоит ли удивляться в таком случае, что замечательный ученый, открыватель берестяных грамот А.В. Ар­­­­циховский всегда и даже публично признавал подлинность текстов «Книги Велеса»[13]. Но, к сожалению, ему не дали возможность высказать это мнение также и в научной печати.

И даже если кто-то вспомнит, что первая новго­род­ская берестяная грамота была найдена несколько рань­ше, то и мы можем напомнить, что в Русском Музее, в Сан-Франциско, а также в архиве Ю.П. Ми­ролюбова есть письмо (и копия с него) о дощечках «Книги Велеса» за 1948 год, я уж не говорю о всех свидетельствах об исследовании дощечек до войны, да и о следах, оставленных этой книгой в XIX веке.

Да и что значит десять первых найденных тогда грамот XIV-XV веков, когда есть и рукописи подревнее? Только раскопки 1952 года дали несколько древних грамот (XI века), и о них первые исследования вышли  уже после публикаций в «Жар-Птице», в конце 1954 года.

Только к 1954 году был получен достаточный материал для первичных исследований языка грамот, и только в 1954 году появились первые относительно заметные работы на эту тему. Только в 1958 году грамоты стали уверенно и верно датировать. И только в 1959 году вышла первая книга о языке бе­ре­стяных грамот.

А отдельные новые языковые явления были выяснены только в 60-80 годах! И они опять таки совпали с тем, что было известно из текстов «Книги Велеса», Речь идет прежде всего о древнейших найденных в Новгороде берестяных грамотах с азбуками № 460 (XII в.), найденной в 1969 году, а также азбуки в грамоте № 591 (XI) века, найденной только в 1981 году, в коих знак Ъ заменяет знак Ь.

И это отличие от привычной кириллицы позволило академику В.Л. Янину заявить, что теория о Шафарика о самобытном происхождении славянской азбуки, и о том что Кирилл на самом деле изобрел «глаголицу» кажет­ся весьма вероятной («Путешествие в древность», М., 1983). Ибо только с XVI века славянскую азбуку стали называть кириллицей. К тому же в одном из кириллических памятников XI века сказано, что он переписан с «куриловице» (т.е. как мы бы теперь сказали: «с глаголицы»).

Потому мы вправе говорить о том, что все доселе неизвестные особенности древнего новгородского диалекта, обнаруженные позже в языке и графике берестяных грамот, будучи также обнаруженными и в языке дощечек (изданных с 1954 по 1959 годы, то есть до значимых исследований новго­родских грамот достаточной древности) явля­ются безупречными доказательствами подлин­ности до­щечек «Кни­ги Велеса».

Мы вполне можем, как уже было показано, выяснить в каждом конкретном случае, когда была найдена та или иная грамота, текст коей отражал то или иное языковое явление, а также когда впервые об этом было заявлено в научной печати, а потом мы без труда можем найти это же языковое явление в текстах дощечек, опубликованных до этого времени.

Теперь перейдём ко второму пункту доказательства под­линности, продолжая статью Л.П. Жуковской из жур­­­нала «Вопросы языкознания».

 

Л.П. Жуковская:

Примерами, характеризующими носовые, по-ви­ди­мому, могут быть следующие:   — II, IV строки,  или  — VI при  — VIII в том же корне,  — IX,  — Х (если здесь действительное причастие глаголов IV класса),  — III,  или  — V (понимание слова за­висит от того, как читать дигамму),  — VII, VIII,  — IV,   — VIII строка (если это вин. падеж мн. числа). Вряд ли этот материал показывает, что писавший текст не умел обозначать носовые. Скорое можно полагать, что он вообще не имел их в своей речи[14].

Ни один из славянских языков в указанное время не мог иметь подобный комплекс черт, характеризующих этимологические носовые.  Картина здесь представлена следующая: 1) уже начался процесс деназализации, в ходе которого  совпадало с (т.е. как позднее в сербском[15]); 2) в положениях, где носовые сохранялись, они акустически и артикуляционно близки; ср.  и  (т.е. как позднее в польском); 3) процесс деназализации начался с отдельных слов, корней и форм, причем в других корнях и глагольных формах носовые гласные задерживались.

 

Комментарий:

Здесь лучше было бы сказать: «все славянские языки в указанное время имели подобный комплекс черт, будучи не только родственными, но и лишь недавно разошедшимися от одного корня».

Что касается интерпретации тонких переходов носовых звуков, процесса назальности (или ринезма — носового образования), а также деназализации, все эти наблюдения носят предположительный характер (это замечает и сама Л.П. Жуковская), ибо нет твёрдой уверенности  в том, как запись дощечек «Книги Велеса» отражает данные черты произношения. Ибо во-первых, в ней нет специальных букв для обозначения носовых, в то время как они могли быть в речи, при чем при написании они могли (так и есть!) обозначаться сочетаниями букв , к примеру.

Замечание, что данный признак присущ польскому языку, также служит подтверждением подлинности «до­щечек», созданных Ягилой Ганом из западнославянского рода. Еще Г.С. Белякова, известный специалист по славянским древностям, автор книги «Славянская мифо­логия», М., 1995., а также кандидат филологических наук и именно в области польского языка, заявляла, что автор дощечек «Книги Велеса» вполне мог быть пра-поляком. Её слова цитировал писатель В.С. Осокин в статье «Что же такое “Влесова книга”» («В мире книг», № 10, 1981. С. 73).

Неустойчивая орфография, взаимные замены букв, оз­начающих гласные и согласные (впрочем, в строго оп­ределенных границах), позволяет лишь делать предпо­ло­жения о фонетических явлениях в речи писавшего тек­сты дощечек. Однако, одно совершенно бесспорно, в дан­ных текстах происходят за­мены букв, означающих глас­ные звуки, в том числе и предполагаемых носовых, точно так, как и в древнейших славянских документах, подтверждая тем подлинность дощечек.

И это Л.П. Жуковской, и между прочим только ей, было отлично известно. Она чуть ли не первой отметила этот особый языковой признак. И потому в статье о дощеках «Книги Велеса» она сразу обратила на это внимание. И это замечание является по сути вторым безоговорочным лингвистическим доказательством подлинности дощечек, ибо этот признак не возмож­но было смо­делировать.

Приведем для подтверждения этого положения слова самой Л.П. Жуковской, писавшей в книге «Текстология и язык древнейших славянских памятников» (Москва, 1976) буквально следующее.

 

 

Л.П. Жуковская:

Нужно постоянно иметь в виду явления графики и орфографии, относящиеся к закономерным, существу­ющим и сменяющимся явлениям языка: Разная сохранность редуцированных, регулярные замены   в сербских, болгарских и русских рукописях,   при транслитерации глаго­лицы и т.п.; замены старославянского  в неполноглас­ных сочетаниях через  в древнерусских списках.

 

Комментарий:

Последнее отметим особо (регулярные замены , , ): ибо это тонкое наблюдение Л.П. Жуковской блестяще подтверждает подлинность и древность текста «Книги Велеса». Именно на это она обращает внимание в своей первой статье о памятнике.

И я уверен, что ей принадлежат только наблюдения этих регулярных замен, а дальнейшие слова о том, что это невозможно — суть редакторская правка. Особенно это явно видно по совершенно не свойственному Л.П. Жу­ковской «ляпу»: вдруг она начала приписывать эти явления только неким загадочным «восточным болгарам» (как  ранее «сербам»).

Да и знала ли она эти языки? Не известны ее переводы ни с сербского, ни с болгарского (я переводил с обоих языков, и знаю, что это очень непростая работа). Судя по всему, она только заглядывала в соответ­ствующие словари (но не в грамматики) и «нахваталась» кое-ка­ких сведений по этим языкам.

Что за «восточные болгары»? Чем они, интересно знать, тогда, в IX веке, отличались от западных, если это был и есть единый небольшой европейский народ с единым языком, который никогда не делился на за­падную и восточную часть (диалектные особенности там накапливаются в направлении север-юг). Не о волжской же Булгарии она тут вдруг вспомнила, ведь от тех булгар не дошло до нас ни одного документа: «Джагфар-тарихы» не в счет, ибо оригинала сей рукописи нет, есть только перевод на русский язык.

Да и о языке болгар IX века мы можем судить и то косвенно только по редчайшим памятникам, и то только уже  X века. Более древние болгарские памятники пока не известны (к концу X-го веку относятся Брижинские и Фрейзингские отрывки богослужебных текстов, написанные в западной Карантании), и написан­ы они к тому же не на разговорном болгарском, а на цер­ковнославянском (македонском по происхождению) языке, который много ближе к сербскому и русскому, чем собственно к болгарскому. Это совершенно отлич­ные и далекие языки: болгарский выделился из славян­ской группы языков еще в Булгарии на Волге, он имеет другую оригинальную грамматику, не го­во­ря уже о лексике!

Потому полагаю, что эта нелепица принадлежит не Л.П. Жуковской, а некому безвестному «научному» редактору из журнала «Вопросы языкознания», иначе при­шлось бы заподозрить Лидию Петровну в крайней некомпетентности. Но этому мешают все же её тонкие наблюдения за языковыми явлениями в тексте дощечек «Книги Велеса», которые стоит также привести и здесь. Итак, дадим ей слово.

 

Л.П. Жуковская:

Буква  в соответствии с этимологией написана в словах:  — V,  — VIII,  — IX и, возможно,  — IV строка;  буква  вместо  написана:  — II,  — II,  —VIII,  — Х строка; буква  вместо   написана в следующих случаях:  — VII,  — IX,  (или ) — V,   — IX,  — X строка; буква  вместо  пи­шется в слове — 4 раза и, возможно, в других случаях, более сомнительных.

Написание  вместо  еще можно было бы объяснить дли более позднего периода, если видеть в авторе восточного болгарина (??? — А.А.), но написание  на месте этимологического  для этого периода объяснено быть не может. Совмещение в одном памятнике, причем памятнике оригинальном, указаний на закрытое и одновременно на открытое про­изношение звука, восходящего к , а также этимологически правильных написаний сви­детельствует против его достоверности.

 

Комментарий:

Здесь вполне можно было бы написать: «од­нозначно свидетельствует в пользу его подлинности».

Во-первых, заметим, что гласный звук, восходящий к , правильно для говоров моравских и древнерусских обозначать:  ибо он обладал тогда высоким подъемом. (см. Хабургаев «Старославянский язык», с. 46). Чаще его обозначают знаком  (для церковно-славянского языка книжников Древней Болгарии, а потом и Руси)

Вообще, приведенное замечание о «невозможности замен  и  для указанного периода» прямо противоречит абсолютно точно установленному явлению регулярных замен букв (), означающих эти звуки, во всех славянских памятниках этого периода. Это характерней­шая черта праславянского языка.

И следует заметить, что это выяснилось только в 1957 году. Впервые об этом осторожно заявил Н. Ван-Вейк в книге «История старославянского языка» (М, 1957), в коей говорилось о том, что «можно предположить одинаковое произношение а после i и мягких согласных и праславянского ».

Конечно, Л.П. Жуковская внимательно прочитала сей труд, и потому в ее работах, в том числе и в книге «Нов­городские берестяные грамоты» (М., 1959) есть указания на подобную замену в грамоте № 154  при постоянном . Правда, Л.П. Жуковской это написание показалось необычным, если не ошибочным, эту же «ошиб­ку» она нашла и в «Книге Велеса».

То есть на самом деле речь идет об указании на ещё одно, третье, языковое доказательство подлинности дощечек «Книги Велеса».

Дело портит только совершенно абсурдная с точки зрения науки о языке фраза о «невозможности совмещения...» но чего? Что за «открытое и закрытое произношение»? Бывают открытые и закрытые слоги, но произношения не бывает (как это произносить «закрыто», закрыв рот что ли?), фраза «научная» на слух и по виду, но антинаучная и бессмысленная по сути. Опять «правка редактора», или это небрежность самой Л.П. Жу­­ковской[16]?

Она здесь, кажется, хотела сказать, что нельзя в одном тексте совмещать «грамотное» написание и «без­грамотное». Да как же могло быть иначе, если грамматика тогда ещё не устоялась? Ягила Ган, видимо, уже читал и христианские книги, ведь тогда уже был и перевод Библии на русский язык (тот самый, что современник Ягилы Кирилл «видел в Хорсуни»), так что мог Ягила запомнить и неко­торые традиционные написания отдельных слов. Да и позднюю перепись не стоит сбрасывать со счета.

Более столетия тогда оставалось до начала борьбы с «язычеством», и даже в Киеве и Новгороде в ведических храмах могли переписывать эти дощечки, скажем, во вре­мена Владимира Святославича. А тогда были уже и христианские грамматические школы, и после деятельности Кирилла прошло более столетия.  Да и кто сказал, что не было ведических грамматических школ? До IV столетия они явно были, судя по изощрённой грамматике «Боянова гимна»

Однако, вернемся к статье Л.П. Жуковской, ибо она обратила внимание и на следующий четвертый языковой признак под­линности дощечек.

Л.П. Жуковская:

Известному факту мягкости шипящих и ц в указанный период противоречат написа­ния  — Х с окончанием  вместо  в именительном падеже множественного числа...

Комментарий:

Оставим в стороне обычную для русского языка всех времен замену  на , и обратим внимание на за­яв­ление Л.П. Жуковской о будто бы имевшем место в языке IX века явлении мягкости шипящих и ц.

Речь идет о уже произошедшем к XI веку (ко времени древнейших славянских памятников) падении редуцированных, повлекшем за собой и регрессивное смягчение согласных (в том числе и шипящих и ц).

Ну так это к XI веку! Нет никаких причин полагать, что за 200 лет до этого падение уже произошло. В то время это процесс мог начаться и причем, скажем, только для отдельных слов, а мог и не начинаться. Из-за упрощенной орфографии «Книги Велеса» это трудно отследить, на что указывала и сама Лидия Петровна Жу­ковская.

Вспомним, что ранее, в начале этой статьи, Л.П. Жу­ков­ская также писала о шипящих в тексте памятника: «буква  отсутствует, ее заменяет буква   вследствие этого буква   в «дощечке» соответствует двум кирилли­ческим буквам — Щ и Ц». На самом деле обе эти буквы в тексте есть, но они близки по начертанию, потому смешивались и, видимо, как самим автором «Книги Велеса», так и переписчиками дощечек. И впоследствии, в статье «Мни­мая “Древнейшая ле­то­пись”», опубликованной в журнале «Во­просы истории», № 6, 1977 (лин­г­ви­стическая часть коей принадлежит Лидии Петровне), она согласилась с этим и уже писала сле­ду­ющее.

 

Л.П. Жуковская:

Как известно, языки развиваются во времени, но это развитие не одинаково реализуется в пространстве. В результате, в определенное время и на определенной территории язык характеризуется сочетанием только ему присущих особенностей. Благодаря этому, можно уста­новить предыдущие и последующие этапы развития язы­­­­ковых черт.

Историкам, знакомым с древнерусским средневековыми письменными источниками новгородского происхождения, хорошо известно, например, «цоканье» —  неразличение на письме (вследствие неразличения в устной речи) букв Ц и Ч, Ф и фиту. Позднее начнется неправильное употребление Е — ять (). Однако в рукописях XII — XIII  вв. (если исключить смоленские грамоты с их ранним смешением Е и ять) таких ошибок нет, так как в то время все названные звуки произносились различно в соответ­ствии с происхождением (эти­мологией).

«Велесова книга» выдается за текст, написанный до того, как у славян появились глаголица и кириллица[17]. Но орфография «дощечек» показывает, что тот, кто их написал не умел обозначать носовые: он воспроизводил их в соответствии с тем, как это гораздо позже делалось в польском языке... (ну, о носовых мы уже говорили ранее, да и «польские» черты в тексте дощечек были неизбежны, и, кстати, кандидат филологических наук в об­ласти польского языка Г.С. Белякова писала, что автор «Кни­ги Велеса» вполне мог быть и пра­поляком — А.А.). Во «Влесовой книге» отражено смешение Е и ять, которое появится только в смоленских грамотах в начале XIII века (и, замечу, поскольку это древнейшие смоленские грамоты, они прямо ука­зывают на под­линность «Книги Велеса» — А.А.), отвердение щипящих и Ц  — процесс еще более поздний в славянских языках... Содержание «Влесовой книги», ее язык, свидетельствуют, что перед нами подделка.

 

Комментарий:

После такой псевдонаучной словесной эквилибрис­тики, можно уже писать что угодно «подлинный», «на­писан инопла­нетянами» и т.п. Человек, не сведущий в языке, может поверить уже чему угодно.

И поверили! Особенно доводу о «щипящих и Ц». Это ж так просто. Нужно только понять что же не устроило учёных. Итак, вначале, в 1960 году, Л.П. Жуковская писала, что в указан­ный период, т.е. в IX веке, было явление «мягости шипящих и Ц», она же в статье 1977 года повторила ссылку на это явление, заявив, что явление отвердения щипяших и Ц — «процесс более поздний в славянских языках». Заявление мягко говоря спорное, но даже если это и принять, почему тексты «Книги Велеса» сему противоречат? Их упрощенная орфография не может служить тому доказательством.

Здесь же она выразила и еще одно недовольство щипящими в текстах «Книги Велеса», обратив внимание на неразличение на письме букв Ч и Ц, и заявив, что в рукописях в рукописях XII — XIII  вв. таких ошибок еще нет.

Позднее это ее недовольство шипящими разделил и О.В. Творогов, а потом и историк В.П. Козлов в своей статье (Родина, №4, 1998) повторил довод Л.П. Жу­ковской и О.В. Творогова, что древ­ние новгородцы не могли смешивать «ч» и «щ», сочтя это «убийственным доводом» против «Книги Велеса», достойным до доведе­ния его широкой научной общественности. Он, по видимому, решил, что вполне понял о чем речь, ибо эти буквы, в отличие от юсов («носовых») были ему зна­комы.

Так что же в «Книге Велеса» происходит с щи­пя­щи­ми и «ц»? Да ничего особенного. В самом деле, в тек­стах постоянно смешиваются «ч», «щ» и «ц», что вполне может служить прямым указанием на «цо­канье» в речи автора (древнего новгородца). 

Так было ли «цокание»? Л.П. Жуковская в ста­тье 1977 года утверждает, что «нет», «не было». Однако, имен­но Л.П. Жу­ковская нашла это самое явление еще в 1959 году в бере­стяных грамотах! Это было ее открытием! Этому она посвятила целый § 7, главы IV в своей книге «Новгородские берестяные грамоты». Он так и на­­зы­вался: «Цоканье в новгородском диалекте».

Отсюда очевидный вывод: нахождение в сотнях бе­рестяных грамот примеров неразличения на письме «ц» и «ч», совпадающее с точно таким же явле­нием в тек­стах дощечек «Книги Велеса», и при полном отсутствии этого явления в иных древнейших пись­менных источ­никах (это полностью исключает возможность зна­ком­ства с этим явлением мифического фальси­фи­катора) яв­ляется строгим, безусловным и безого­во­рочным до­каза­тель­ством подлинности текстов доще­чек «Книги Велеса».

А поскольку это явление было присуще толь­ко жи­телям Древнего Новгорода предположение о «ко­пиро­ва­нии» дощечек «Книги Велеса», скажем, в Древ­нем Киеве должно быть отклонено (киевляне не «цо­кали» и поправили бы рукопись). Ю.П. Миро­лю­бов имел дело с подлинными дощечками, соз­данными но­в­городцем, и наиболее вероятно самим Ягилой Ганом!

На это и «намекала» Л.П. Жуковская, пря­мо указывая на «цокание», обнаруженное ею в текстах «дощечек». Потому после цитирования работ Л.П. Жу­ков­ской с ука­занием на «цокание» в «Книге Ве­леса», мы приведем также раннюю и блестящую работу Л.П. Жу­ковской, посвящен­ную откры­тию явле­ния «цо­канья» в бере­стяных грамотах Древнего Новго­рода.

 

Л.П. Жуковская:

Новгородские берестяные грамоты показывают, что в новгородском диалекте уже с XII века было цоканье, т.е. на месте разных этимологических аффрикат «ц» и «ч» в нем произносилась одна аффриката. Качество этого звука новгородские берестяные грамоты, конечно, не показывают, потому что написания буквы  на месте «ч» и «ц» не свидетельствуют о произношении [ч], похожего на совремнный звук [ч’], также как написания  на месте «ч» и «ц», не говорят о произношении [ц]. Смешение на письме букв  и  указывает лишь на близость, даже на полное совпадение звуков, которые произносили в этих случаях жители Новгородской земли.

О неразличении двух аффрикат свидетельствует также написания какой либо одной буквы на месте этимологических «ц» и «ч». Характерно, что среди рас­смот­ренных берестяных грамот нет таких, в которых употреблялось бы только буква  в полноценном материале (то есть на таком, в котором имеются примеры с тем и другим этимологическим звуком). Но написание только буквы ö на месте «ц» и «ч» широко представлено (грамоты № 4, 19, 21, 22, 25, 31, 43, 45, 54, 94, 136, 141).

Неразличение двух аффрикат нашло свое выражение и в грамотах № 138 и 154, в которых, видимо, по странной случайности буква  написана для этимологи­чес­кого «ц» и буква  для «ч».

О совпадении двух аффрикат свидетельствует написания ч при отсутствии материала о передаче «ц». Сюда относятся грамоты № 14, 23, 24, 30, 32, 41, 49, 53, 68, 82, 135, 140, 147, 169, а также грамота № 155, если в ней читать имя  ( в грамоте:  ). К этой группе принадлежат грамоты № 61 и 119, в которых на месте «ч» пишутся буквы  и  (при отсутствии материала на этимологический «ц»), и грамоты № 69 и 167 с таким же правописанием на месте «ч» и написанием  на месте «ц»... и т.д.

 

Комментарий:

В дальнейших строках статьи из «Вопросов языкознания» Л.П. Жуковская оста­навливается на некоторых чер­тах морфологии памятника и допускает ряд ошибок грам­матического характера, о чем я подробно писал в мо­нографии «Велесова книга» М., 1994, 1995 (с. 247).

На это указывал и о. Стефан (Ляшевский), безусловный авторитет в области старославянского языка.

К примеру, Л. П. Жуковская указывает на невозможность формы:  для существительного единственного числа («будь славен вождь»). Я вслед за А.А. Куром, С. Лесным и Б. Ребиндером также вначале счел, что здесь обычная замена гласных, потому вначале перевел также: «вождь». Чисто грамматических и языковых причин для безусловного избрания другого перевода нет (хоть мне еще с 1992 года был известен возможный второй вариант перевода).

Однако, о. Стефан указал, что эта фраза взята из церковной службы, сохранившейся в «мазурском» наречии, где упо­требляется имен­но сло­во «», в значении «всегда» (по типу: «од­нажды», «многажды»), что впервые было отмечено еще переводчиком В.И. Лазаревичем. И хоть я до сего времени не видел таких записей сей церковной службы (что явилось бы безусловным аргументом в пользу такого перевода), но авторитет о. Стефана, его знание литургии, в том числе и особенностей ее у разных народов заставляет меня согласиться с таким толкованием.

Поскольку в последующем абзаце статьи Л.П. Жуковкой есть только ошибки и нет ничего замечательного (в смысле доказательств подлинности дощечек), мы его опускаем.

А конец статьи посвящен указанию на архив А.И. Су­акадзева и на автора «Книги Велеса», Яги­лу Гана. Эту часть статьи мы приводили. Она имеет крайне важное значение, ибо также является источниковедческим доказательством подлинности памятника.

Итак, Л.П. Жуковская в своих работах указала на 5 палеографических, 4 языковых и одно источниковедческое доказательство подлинности «Книги Велеса». Итого 10 доказате­ль­ств. К ним можно прибавить еще несколь­ко, чему будет посвящены последующие работы палеографов и языковедов, но основ­­ное уже сделано.

Воздадим же должное Л.П. Жуковской, и простим ей то, что, живя в реальном мире, ей пришлось идти на компромиссы, противоречить себе, просто для того, чтобы выжить. И ситуация эта настолько привычна в «на­учном мире», что ныне я не вижу выхода. В науке должно смениться поколение, и будем надеяться, что новые ученые переболеют «старыми болез­нями» в более мягкой форме.

 

 

Подведем окончательный итог:

I. Открытые палеографические доказательства подлин­ности «дощечек» от Л.П. Жуковской:

1) Графика «дощечки», в ряде черт приближается к дру­гим древним алфавитам.

2) Буква Щ размещена в строке, что присуще наиболее древним почеркам кириллицы.

3) Древними являются симметричное Ж и буква М c овалом, провисающим до середины высоты буквы, что сближает её с соответствующей буквой в надписи царя Самуила 993 г.

4) За древность говорит «подве­шен­ное» письмо.

5) В тексте хорошо выдержана сигналь­ная линия, про­ходящая у всех знаков по середине их высоты, что яв­ляется свиде­тельством в пользу наибольшей воз­мож­ной древности кирилли­ческого памятника.

 

II. Скрытые лингвистические доказательства под­линности «дощечек» от Л.П. Жуковской:

6) Замена О и Ъ и (особенно при передаче звука ы), известная только в текстах «Книги Велеса» и берестяных грамотах. Причем в берестяных грамотах она отмечена после публикации текстов «Книги Велеса».

7) Разная сохранность редуцированных, регулярные замены    в сербских, болгарских и русских рукописях, отмечаемая так­же и в дощечках «Книги Велеса». Причем то, что это было присуще древнейшим новгородским берестяным грамотам (из за особенностей новгородского говора) стало известно после публикации «Книги Ве­леса».

8) Написание  вместо  и написание  на месте этимологического  (а также )  в «дощечках» и ранних новгородских грамотах.

9) Смешение на письме букв  и  как в текстах «Книги Велеса», так и в новгородских берестяных грамотах, указывающее на «цокание» новгородцев того времени, подтверждённое только после находок древнейших берестяных грамот.

 

III. Скрытое источниковедческое доказательство под­линности «дощечек» от Л.П. Жуковской:

10) Памятник был известен с начала XIX века. Он находился в архиве антиквара А.И. Сулакадзева, и в его каталоге был отмечен его автор: «Ягила Ган», живший в Ладоге IX века.

 


[1]  На самом деле в «велесовице» есть обе буквы означающие звуки щ и ц, близки по начертанию— А.А

[2] Очень ценное замечание об отсутствии буквы ъ в фотокопии этой дощечки. В транслитерации она появляется, но о. Стефан (Ля­шев­ский) после писал, что некоторые из них, если не все, вставлены Ю.П. Ми­­ро­любовым (по свидетельству А. Кура), ко­гда он делал в Брюс­селе копию для себя (чтобы понять смысл текстов), а потом они не были убраны при последующих публикациях. Как относится к этому свидетельству — не со­всем ясно (ибо есть все основания для признания сущест­вования этих букв в оригинале, и есть также основания недоверять А. Куру). — А.А.

[3] Ну разумеется и эта особенность Жуковской отмечена, и она поняла, что это признак подлинности дощечки (по Арциховскому!).

[4] Предположение потом не подтвердилось. — А.А.

[5] Это буква Б, повторяющая шведско-норвежскую руну и означающая как и в рунах губной звук «б». — А.А.

[6] Л.П. Жуковская располагала помятым при пересылке снимком (у нас есть лучшие), потому не узнала что эти «чер­точки» являются частью вариантов букв З и Г. — А.А

[7] Чуть искаженная буква К. — А.А. 

[8] А для берестяных грамот, о коих Л.П. Жуковская внезапно «забыла», и прямое! — А.А..

[9] И здесь следует заметить, что подобное расположение и начертание этой буквы для древнейшего новгородского по происхождению документа впервые было отмечено только в берестяной гра­моте № 78, найденной в октябре 1952 года, а опуб­ликованной и исследованной только ко второй половине  1954 года. Cм. монографию А.В. Арциховского «Новгородские грамоты на бересте из раскопок 1952 года», М., 1954 г., подписанную к печати 12. VI. 1954, а вышедшую в ноябре-декабре, не ранее (в Штаты, в библиотеку Конгресса, весьма далекую от Сан-Франциско, она могла попасть только к середине 1955, где ее так никто и не читал). В этой работе А.В. Арциховским и М.Н. Тихомировым впервые указан этот признак, как датирующий новгородские доку­менты временем ранее XI века (по сравнению с надписью на корчаге из Гнездова и надписью царя Самуила).

И тут следует заметить, что тексты «Книги Велеса» стали в «Жар-птице» публиковаться много ранее этого срока, а именно с января 1954. И даже фотография дощечки с этим признаком была впервые опубликована в январе 1955, а если учитывать, что номер окончательно формируется как минимум за два месяца до публикации, то ясно что никто не мог знать это открытие при всем желании, коего, кстати, ни у кого не было (публикаторы дощечек до 1959 года были вообще не в курсе находок берестяных грамот в Новгороде). — А.А..

[10] Сомнение она высказала выше только по поводу «небреж­­ности» начертания двух букв, причину чего она же и объяснила ниже. А так все в ее статье указывает именно на подлинность. — А.А..

[11] А как же надпись царя Самуила? И почему Л.П. Жуковская в течении всей работы молчит о берестяных грамотах? Ведь именно по ним она являлась в то время крупнейшим спе­циалистом! — А.А

[12] Как это уже делала Е.В. Уханова «У истоков славянской письменности», М., 1998, с. 220..

[13] См. об этом: В.С. Осокин. «Что же такое “Влесова книга”». // «В мире книг», № 10, 1981. С. 73.

[14] Замечание тонкое, но все здесь предположительно. И если вспомнить, что Ягила Ган был родом из западнославянских земель, то в его речи могли быть любые переходы от носовых к «ен» и пр. Он то пишет почти «по-польски», то сбивается на восточнославянское написание и, может быть, произношение. И по иному быть не могло у человека с таким происхож­де­нием и географией стран­ствий. — А.А.

[15] А ранее также в восточном и западном славянском! Да и сами южные славяне (в том числе сербы) пришли на Балканы частью из западнославянских земель, а частью из под Смоленска. И было это в VI веке, всего за триста лет до Ягилы, потому не стоит удивляться возможной общности некоторых черт в столь родственных славянских языках.

И, между прочим, это «азы» фонетики. Откроем, к примеру, вузовский учебник Г.А. Хабургаева «Старославянский язык» (М., 1986) на странице 46. Там однозначно сказано, что старославянской фонеме о, в русском языке (отнюдь не в сербском!) соответствует именно звук у.  Судя по всему это явление было хорошо известно Л.П. Жуковской, если она тут же обнаружила его в тексте «дощечки», а уж только сербам оно приписано по недоразумению. — А.А.

[16] В статье «Мнимая древнейшая летопись» («Вопросы язы­кознания» № 6, 1977) Лидия Петровна правильно говорит о быто­вании у славян открытых слогов (оканчивающихся на глас­ную), но здесь то о чем речь? — А.А.

[17] Чего ради? Это не так, ибо в самой «Книге Велеса» есть споры с Кириллом! — А.А.